Юрий ГОНЧАРЕНКО

 

Пятнадцать дней октября

(отрывки из поэмы)

 

Героическому подвигу подольских курсантов

(и всех разрозненных формирований и частей, сражавшихся плечом к плечу с ними)*

в октябре 1941 г. на подступах к Москве

 посвящается**…

 

 

У подвига второе имя — Вечность.

В какое время он бы ни случился:

в каком году,

в каком тысячелетии, —

он на Бессмертие приговорён

мерцающими звёздами,

ветрами,

ручьём журчащим,

чистым синим небом,

судом бесстрастным будущих потомков

и благодарной памятью людской…

 

 

Вместо предисловия

 

Я по полю иду,

на груди расстегнувши рубашку,

с головой непокрытой,

побелевшей от мыслей и лет.

И куда хватит глаз,

всё: ромашки,

ромашки,

ромашки

мне кивают приветливо

русыми чёлками

вслед…

 

А вокруг — благодать!

Перелески,

покосы

да пашни.

Словно не было вовсе

в помине той страшной войны.

Только шрамы воронок —

свидетели драмы вчерашней —

почерневшими ртами

взывают среди

тишины…

 

На курган поднимусь.

Постою у расстрелянных дотов.

Осторожно поглажу

пробивший стену стебелёк.

И взглянут на меня

с довоенного

старого фото

лица тех, кто тогда,

в сорок первом далёком,

здесь лёг…

……………

* Вот (неполный) поименный список: 53-я и 312-я стрелковые дивизии, 17-я и 9-я танковые бригады, 214-я воздушно-десантная бригада, подразделение 108-го запасного полка, 269-ой батальон аэродромного обеспечения, Медынский истребительный батальон,

личный состав 198-го авиасклада, а также примкнувшие малые группы и одиночки из отступавших бойцов и командиров РККА.

 

** Автор считает своим долгом предупредить, что в работе над данным произведением не придерживался конкретной исторической точности (на это существуют иные документы) и хронологии, считая основной задачей своей отразить лишь общую атмосферу происходящих событий, а также внутренний мир, чувства и переживания главного героя, от имени которого и ведётся данный рассказ. Герой этот, один из подольских курсантов Алексей Бесфамильный, также является не конкретной личностью, а лицом собирательным и вымышленным.

 

 

 

 

Глава 2

Ночной бросок

 

В начале октября 1941 года германские войска,

пробив брешь на Ильинском боевом участке

Можайской линии обороны, вышли на прямые

подступы к Москве на рубеже реки Угры.

5 октября 1941 года около 2000 курсантов артиллерийского

и 1500 курсантов пехотного училища были сняты с занятий,

подняты по тревоге и брошены навстречу противнику

в направление Юхнова.

 

Тревога.

Ночь.

Бросок.

Построившись поротно.

Угрюмый лес шатром.

И там —

над ним —

звезда.

Такая же, точь-в-точь как на

пилотке;

холодная и алая…

Всегда

мне нравилось мечтать,

смотря

на звёзды,

такие одинокие в волнах

бескрайнего простора

мирозданья.

И тайные загадывать желанья.

Вот и сейчас… оборвалась одна!

Команда: «Не курить!»

И

тишина…

Лишь хриплое горячее дыханье.

И мерный топот шести тысяч ног.

И где-то там,

в мозгу,

как

наказанье —

звенящая натянутой струной

тревоги нить,

неясного «чего-то»,

что вот сейчас —

уже! —

должно

произойти,

что хищно затаилось на пути,

ощерившись оскалом пулемёта…

 

Снежок летучий начинал

кружить.

Таинственные в лунном

отраженье

по сторонам

дороги крались тени

за нами следом

призраков

толпой…

Вот начал лес редеть.

В низине

за рекой

заснежена,

безмолвна и бела,

деревня Красный Столб спала…

 

* * *

Ни огонька окрест — хоть глазом

уколоться!

Лишь тишь да гладь, не брешут даже псы.

Лишь тонкий дым из труб,

да у колодцев

печально журавли

повесили

носы.

 

Казалось странным и

невероятным,

как в этом уголке,

от фронта

в двух шагах,

не ведая тревог так беззаботно

спят все?!

Как будто до сих пор

не зная,

что война…

И, каждый про себя

мы в темноте гадали:

что ждёт там в темноте,

в заснеженной глуши?

Но фиксою блеснув победно как

медалью,

сомненья наши вскоре разрешил

курносый лейтенантик из

разведки,

комбату доложив: в деревне

немцы:

с десяток танков

и

бронемашин.

И тотчас, прямо тут же на

дороге,

советом кратким было решено:

ударить по врагу пока темно,

не дожидаясь утренней

подмоги.

 

* * *

…Ударить первым.

Уличный закон

на первый взгляд далёк от

совершенства.

И вряд ли пахнет истым

джентльменством

в лицо внезапно брошенный

кулак…

Но когда жизнь поставлена на

кон,

когда стальною тетивою нервы,

когда перед тобою не соперник,

а беспощадный и заклятый

враг…

Когда горит и дыбится земля,

в немой мольбе к отмщению

взывая,

когда на пепелище мать седая

рыдает скорбно,

руки распластав…

Тогда бей первым, потому что прав!

 

 

Глава 3

Вылазка

 

Передовому отряду курсантов,

объединившемуся с держащими тут же оборону

юхновскими десантниками капитана Старчака

удалось с ходу выбить немцев из села Красный Столб

и отбросить на западный берег р. Угры.

Побеждают не числом, а уменьем и умом

Русская пословица

 

Нам народную мудрость забыть не с руки

С молоком, как известно, впитали…

Мы ударили шквалистым ветром с реки

Молча, дико, как волчья стая.

 

А у страха, известно, глаза велики,

И длинны также ноги у страха;

Немцы в окна скакали, схватив сапоги,

Как покойники — в белых рубахах.

 

Но, куда не бросайся, в любом уголке,

Будь то хата, река ли, сугроб ли,

Наши пули и штык доставали везде

Покорителей гордой Европы…

 

Бой был кратким. Телами усыпавши снег,

Побросав мотоциклы и танки,

С ходу в Угру бросались в предутренней мгле

Уцелевших героев остатки.

 

И, по кругу пуская трофейный бычок,

С табачком вкус победы смакуя,

Мы решили тогда: а не так страшен чёрт,

Как его нам писаки малюют!

 

Подошло подкрепленье: обоз, лазарет;

Закурились дымки над кострами.

И, крестясь по старинке, на божеский свет

Собрались к сельсовету селяне.

 

Было мало их лапотных. Душ пятьдесят.

Да и то старики да старухи:

Жидкий мох бородёнок, прищуренный взгляд,

Загрубелые тёмные руки…

 

Ни объятий, ни слёз, ни цветущих речей;

Всё топтались смущенно в сторонке.

Лишь бабёнка глазастая всех побойчей,

Плат сатиновый пальцами скомкав,

 

Подошла к нам, курящим: «Надолго, сынки?» —

Так спокойно и просто спросила;

И печалью извечной славянской тоски

От негромких тех слов засквозило.

 

И почудилось мне в глубине этих глаз,

Темно-синих как мартовский омут,

Что тоску эту я уже видел не раз;

Только где вот? Никак не припомню…

 

«… Как прикажут, маманя. А вы-то как тут?

Как под фрицем-то было, скажите?»

Улыбнулась слегка уголочками губ:

«Что рассказывать? Сами смотрите!»

 

И кивнула куда-то поверх головы,

Где берёзы под ветром шумели…

На берёзках тех тонких, жутки и белы,

Три недвижные тела висели.

 

«… Председатель с комсоргом, — сказала, крестясь. —

А что справа в шинелке — из ваших.

С окружения вышел. Погибла вся часть.

Хоронился в сарайке у Глаши.

 

Переждать бы чуток, отсидеться ему,

Немчура уберётся покуда…»

«Нешто сдался?» Махнула: «Какое, сынки...

Указали. Нашёлся Иуда».

 

В гневе сжались разбитые в кровь кулаки:

«Эх, попался бы только нам в руки!»

«Чё искать-то? Да вона — что с бабой стоит,

В малахае и рыжем тулупе».

 

«Где? Который? Держи!» — загалдели вразброд.

Кто-то холодно щёлкнул затвором.

И шумливой ватагой попёрли вперёд

К мужичонке кривому, под сорок.

 

Тот всё слышал. Но, вроде не понял, стоял,

Исподлобья взирая угрюмо;

Только лишь изо рта самокрутку достал,

Да под ноги презрительно сплюнул.

 

И когда, мести жаждущим полукольцом,

На него мы ватагой насели,

Кто-то в спину нам бросил: «То — Стёпка Немой.

Кулака Ерофеева семя.

 

Ненавидит Советы как люту змею

(Да такое забудешь едва ли).

В девятнадцатом «ваши» евойну семью

За соседним леском разменяли…

 

Бабку с мамкою, братьев старших да отца:

(В землю прятали хлеб — кулаки же!)

А ему повезло. Пожалели мальца;

Дескать, так уже Богом обижен…»

 

«Повезло, да ненадолго. Баста, видать! —

Молвил холодно кто-то из наших. —

Мы предательство будем огнём выжигать

Из поруганной памяти павших!»

 

Поддержали его: «Поделом же ему,

Кулаку и кулацкому сыну!

Жить хотелось, видать, и солдату тому…

Выбирай себе, контра, осину!»

 

«Ну, давай, шевелись!» И поплелся вперёд

Под конвоем холодных прикладов.

Но растрёпанной птицей, простреленной влёт,

Тут нам под ноги бросилась баба:

 

«Пожалейте, родимые! Богом молю!

Не лишайте детишек кормильца!

А коль нет, то и мне уж другую петлю

Рядом с ним на берёзе накиньте!

 

Вы ведь все матерями на свет рождены;

Я вас именем их заклинаю:

Не берите вы на душу тяжкой вины,

Из солдат становясь палачами!»

 

И мольбе этой вторя, на сумрачных нас,

Отупевших, как будто с похмелья,

Восемь пар не по-детски задумчивых глаз,

Безотрывно и молча смотрели…

 

Серебрился, порхая, искристый снежок,

Солнце воду лакало из блюдца…

Тихо взводный сказал: «Ну к монахам его!

Тут другие без нас разберутся».

 

И, забросив на плечи винтовок ремни,

Словно нехотя, шатко и грузно,

Мы, один за другим, восвояси пошли

Друг от друга лицо отвернувши.

 

И наверно в тот миг вряд ли кто-нибудь мнил,

Из вчерашних мальчишек безусых,

Что, не ведая сам, здесь дилемму решил,

Не решенную классиком русским…

 

* * *

Солнце тусклое медленно в реку ползло.

Мы, колонною по три и в ногу,

Уходя вслед за ним, покидали село,

Выходя на большую дорогу.

 

И, как будто храня от напастей и бед,

С молчаливостью мамки-старушки

Осеняли нас крестным знаменьем вослед

Три стены обгорелой церквушки.

 

Знать на совесть работали зодчие встарь:

Средь руин головой непокорной,

Словно Феникс из пепла, разбитый алтарь

Восставал, от пожарища чёрный.

 

И как будто от древних проглянув начал,

От Руси, окрещенной, но дикой,

Вдруг та самая скорбно дохнула печаль

Нам в лицо с Богородицы лика…

 

Глава 4

Жуков

 

7 октября, на позиции, проходившие по р. Изверь, приехал Жуков.

Сводному отряду курсантов, подкреплённому силами

соединившегося с ним батальона десантников капитана Старчака,

частями 53-й и 312-й стрелковых дивизий, остатками 17-й и 9-й танковых бригад,

а также примкнувшим к ним разрозненным остаткам отступающих частей Красной армии

была поставлена задача преградить путь немцам и на 5-7 дней любой ценой

задержать противника до подхода резервных сибирских формирований.

 

* * *

Раны свои зализывать

Зверь уползает в берлогу…

Помню я речку Изверь.

Мост.

У моста дорогу.

Здесь, из брёвен и глины

Первый блиндаж сложив,

Наскоро возводили мы

новые рубежи.

 

Наспех латали пушки,

Рыли траншеи, окопы.

Чай в алюминиевой кружке,

да самосад с махоркой

Дружно по кругу ходили,

Под пересмех и гомон.

И волны «амурские» плыли

В небо

с мехов гармони.

 

… Осенние дни недолги.

С глади скользнув небесной,

Полуслепое солнце

скрылось за тёмным лесом.

Редкие звезды по-волчьи,

Зыркнули с высоты…

Октябрь стоял.

Восьмое.

Пятый месяц войны.

 

Глава 5

Река Изверь

 

Ранним утром 9 октября передовые части 57-го моторизованного корпуса вермахта

при поддержке бронетанковых формирований СС

атаковали плацдарм наших войск на р. Изверь.

 

Как далеко и гулко здесь кукушка

Слышна бывает в летние деньки…

Бельмом слепым уставясь в небо,

пушки

Ещё дремали…

В плёсе

у реки

Сырой туман мочил босые ноги…

На косогоре лысом

у дороги

Подбитый танк,

Угрюм и недвижим,

Застыл коряво призраком немым.

 

Струёю тонкой сизоватый дым

Из труб печных

над хатами тянулся,

В рассветной мгле почти неуловим,

В себя вплетая

словно в холст шелка:

Избы тепло,

Парного молока

полынный привкус,

Терпкий дух овчины,

Навоза прель и высушенных трав;

Вдруг уголок у глаза защипав

Какой-то странной,

еле уловимой

Исконно азиатскою кручиной,

Которой имя — русская тоска…

 

* * *

Неясный шорох слева у леска

привлёк собой дозорного вниманье.

Скользя бесшумно, в утреннем тумане

к реке спускались немцы…

Часовой

застыл пружинно,

выгнувшись дугой,

Смахнувши паутину полудрёмы.

И в тот же миг,

легка и невесома,

Оборвалась многоголосым звоном

натянутая тонкая струна —

плывущая в безмолвье тишина.

И пулемёты хрипло изрыгнули

плевки огня,

И расчертили пули

вдоль поперек струящуюся гладь

дождём свинца.

И слилось «твою мать!» —

из сотен глоток брошено на ветер —

В единый выдох с чьим-то «Donner Wetter!»

И на живот схлестнулась с ратью рать…

 

. . .

 

Противник стал теснить.

То тут, то там

вброд перейдя извилистую Изверь.

А мы опять кротами в землю вгрызлись

Как гусеницы в яблоко.

В игру,

То тут, то там

кого-то выбивая

клюкой зазубренною из живых рядов

играла Смерть,

считалочку считая:

На

холодной

земле

лежали:

токарь,

пекарь,

студент,

ботаник,

Мюллер,

Бунин,

Шульц,

Иванов;

Кто

Ты

Будешь

Таков?..

 

Трёхгранное перо макая в кровь,

мы на снегу писали контратаку.

И били молча серого бродягу

Без громкого «ура»

как штрафники;

 

Уже кричать нам было не с руки.

И прочь несла извилистая Изверь

сметая крохи с бранного стола

Тугим узлом сплетённые тела,

проклятий хрип

и радужные брызги.

И, видно русской чуждые земле,

В болотистом и топком дефиле,

в грязи речной

забуксовали танки,

Взрезая глины бурые пласты…

 

Но не спасли их на броне кресты.

За полчаса в корявые обломки

Их взвод «сорокопяток» превратил;

ведущий с замыкающим подбив,

прямою и прицельною наводкой…

 

 

Глава 6

Отход

В ходе флангового удара на р. Шаня

немцам удалось зайти в тыл нашим частям.

Опасаясь окружения, те были вынуждены отойти на Ильинские рубежи.

 

Бой был кровавый,

жёсткий

и короткий.

Горели танков чёрные коробки

По всему фронту —

наших и чужих —

Куда ни глянь — от края и до края:

То небеса о мщении взывая,

то в ослепленье

проклиная их!

… По ветру чутко голову склонив,

бродило вороньё в пару навозном.

Чуть сладковатый вязко-терпкий воздух

в колеблющемся мареве дрожал.

И после схватки как после пирушки,

Обняв друг друга в нежно-пьяной дружбе

Враг на враге

доверчиво лежал.

 

 

* * *

Сносили стяги, мёртвых и оружье…

Таскали цинки, ящики, кули.

По сторонам зевая равнодушно,

Трёх пленных немцев медленно вели

Два сумрачных десанта — малоросса…

 

Не чаяли потомки Барбароссы

(Оторопелый не скрывая взгляд),

Что их, фартовых рыцарей удачи,

Погонят вдруг — не как-нибудь иначе! —

С руками, заведёнными назад.

 

И вот сошли с лица и спесь, и гордость,

И плечи стали ближе к голове…

Но взгляды наши приковала форма

Парадная!

Надеялись в Москве

Хлестать «клико» не нынче-завтра гады,

Им поливая званья и награды…

Но далеки теперь были парады

Для них троих —

как птица в синеве.

 

 

* * *

Была недолгой в бое передышка.

Издалека (сначала еле слышно),

Потом всё ближе,

явственнее,

злей,

Послышался утробный гул моторов.

И белизну заснеженных просторов

Крестами чёрными накрыла сверху тень…

 

 

* * *

Не только манну небо может дать;

обманчиво течение ветров.

И крест порой несёт не благодать,

а бомбы — в перекрестье трассеров.

Но даже через тысячу веков

напомнит о себе волненьем рук,

Как «чёртово» крутили колесо

нам двадцать самолётов,

ставши в круг.

Как грациозно уходя в пике

«люфтваффе» молодцы, за асом — ас,

Играючись гашеткою в руке,

из облаков расстреливали нас.

Как плавилась и корчилась земля,

в кромешной боли ставши на дыбы,

И смерть клевала, распластав крыла,

глаза её,

слепые от мольбы…

 

* * *

… Ну, а от бомб защитой лишь окоп.

(Прямые попадания не в счёт.)

И вспомнишь вдруг:

ведь есть на свете Бог!

А остальное… как уж повезёт.

 

И тут хоть плачь,

а хоть пускайся в пляс.

Хоть мать зови,

а хочешь — волком вой;

Но ты обязан выполнить приказ:

Не отступить.

Ни мёртвый.

Ни живой…

 

А мёртвым здесь 

земля не станет пухом.

Не упадёт, рыдая, мать-старуха

на грудь сыновью,

горестно-бела,

А станет лишь: могилою — воронка,

венком — ковыль,

а вестью — похоронка,

И крыжмой снег

укутает тела…

 

. . .

 

* * *

«Ну, молодец! Живой, старик!»

Передо мною вдруг возник,

как с того света, старшина:

«А я-то думал, все — хана.

Когда у вас тут эта мразь

над головой разорвалась!»

Я отмахнулся: «Ерунда…

Как там ребята?

Целы? Да?

Уж час как пулемёт молчит.

Патроны кончились?»

«Убит».

«Серёга?»

«В голову его…»

«А Сашка? Генка?»

«Никого».

 

«Как… неужели точно вы…»

«Куда точнее…

Все мертвы.

Из всего взвода кто живой —

лишь ты да я,

да мы с тобой».

 

… Как мутный треснувший хрусталь

Вдруг свет померк

и стала даль

расплывчата и неясна…

И отвернулся старшина,

чтоб не мешать моим слезам;

а может быть и плача сам,

Махорочный глотая дым.

За день короткий став седым.

И сам не рад тому, что жив,

Весь взвод в сраженье положив,

Осиротевший в одночасье…

Но, дав зарок держаться насмерть, —

мы все исполнили его.

И все б легли до одного,

Когда б в крови, полуживой

Четвёртой роты вестовой,

Водой и кровью истекая,

Приковыляв с другого края,

Глотая спирт, не сообщил

(Слова с матючьями мешая),

Что у реки с названьем Шаня

Фашисты

прорвались к нам в тыл…

 

* * *

Такой расклад — ещё не пораженье.

И не страшна угроза окруженья,

коль есть надёжный за спиной заслон.

Но, продувными ветрами прошитый,

Лежал весь фронт

пустынный и открытый

На сотню вёрст,

в любую из сторон…

И вот

без приказаний и без связи,

Хрустя ледком по придорожной грязи,

Не зная, где чужие,

где свои,

Назад слезу бессилья загоняя,

Мы отступали,

немцу оставляя

Пылающую факелом Медынь.

 

… Мороз крепчал.

Эриннией* горбатой,

Кружила ночь «невидимо крылата»

на нетопырьих вкрадчивых крылах.

Тенями чёрными на сумрачных стенах

Пляша,

скользя,

коверкаясь,

кривляясь,

рыча,

сопя,

сигналя

и ругаясь,

Не утруждаясь в выраженье слов,

Людей,

машин,

подвод столпотворенье

Бурлило и металось в озаренье

пылающих с гудением домов.

И с треском

проломившиеся крыши,

Обрушась вниз,

разбрасывали искры

мерцающих дымящих светляков.

 

* * *

… Мы отступали.

Враг дышал нам в спину.

То тут, то там

шальные рвались мины,

проверещав над самой головой.

И, черноту небес пунктиром выткав,

надсадно глухо ухала зенитка;

Куда? —

известно только ей самой…

Мы шли к Москве.

И в сумрачном молчанье

Никто не мнил иного испытанья,

чем вскоре всем снести принадлежит.

Там, в синеве, завьюженной метелью,

Последней укреплённой цитаделью,

Застывшею холодною постелью

Ильинские лежали рубежи…

 

………

*Эриннии — крылатые богини мести в греческой мифологии.

 

Глава 7

На Ильинских рубежах

 

6 октября основные силы двух подольских училищ

прибыли на Ильинский боевой участок,

заняв оборону по рекам Лужа и Выпрейка

от деревни Лукьяново до Малой Шубинки.

11 октября сюда же подтянулись остатки передового авангарда,

вышедшего из-под Медыни.

 

Необратимы времени часы.

Лишь только память им не подзаконна…

 

Цепочка ДОТов железобетонных —

границею ничейной полосы.

Ужом петляющий глубокий ров.

Провалов тёмных гулкие коробки

Лишенные, не уложились в срок,

брони щитов и светомаскировки.

Обрюзгших туч текучая слюда.

Денёк промозглый,

слякотно-туманный…

Такою нам увиделась

тогда

Ильинских укреплений панорама.

 

И, внемля переливу соловьёв

На дремлющей

берёзовой опушке,

И самому мне верится с трудом

В то, что когда-то

здесь звучали пушки.

И сам я — лист

под росчерком пера,

Обмакнутого в неба бесконечность,

На перепутье Завтра и Вчера

Раздваиваюсь,

спутав миг

и вечность…

 

У Господа все живы, говорят;

Так пусть же, встав сплоченными рядами,

Незримо мёртвые благословят

Прерывистую нить воспоминаний.

И, как Дантов мифический Орфей,

По огненному адовому кругу

Я проведу тебя: открыта дверь…

Ну, что же ты?

Идём же…

Дай мне руку!

 

Глава 8

Утренний бой

 

12 октября после массированной артподготовки

противник двинул на Ильинские рубежи танки…

 

… Бой начался с рассветом.

Словно вдруг —

расколотый багровым светом молний —

Рассыпался небесный полукруг

И грянул оземь тысячью осколков

раскатистого эха…

И война

заухала,

заахала,

забилась,

Растрёпанной вакханкой закружилась

в смертельной пляске по людским телам.

Упившись допьяна хмельным вином кровавым,

И виноватых — поровну — и правых

в одно смешав…

с землёй напополам…

 

И понял я в тот миг простую суть,

До сломанных ногтей вжимаясь в землю:

Ещё при этой жизни можно смерти

В глаза остекленевшие взглянуть.

И ощутив как беден наш язык,

Признать — как глупы, детски и напрасны

Все потуги привычным словом «страшно»

Назвать войны бесчеловечий лик!

 

* * *

Рассветная алела полоса.

Обстрел умолк. По дедовским часам,

бесстрастно тикающим,

(экая беспечность!)

От пыли едкой протерев глаза,

я разобрал: прошло лишь полчаса,

а показалось — миновала вечность.

… Обстрел умолк. Лишь где-то вдалеке

ворчал ещё с ленивой перебранкой,

И приоткрыла уши тишина,

И чертыхнулся смачно старшина,

И перезревшим яблоком луна

упала в снег…

И кто-то крикнул:

«Танки!..»

 

* * *

Я помню, в детстве

гриппом захворав

В часы тягучие горячечного бреда

Мне часто грезился один и тот же сон:

Стою один, туманом окружен

средь поля чистого

иль ягодной поляны,

А предо мною — хрупкие тюльпаны,

кружащие хрустальный хоровод

Под чьё-то очарованное пенье…

И вдалеке от всех — неясной тенью —

ещё один кружащийся тюльпан,

Из марева туманного плывущий...

Сначала крохотный,

беспомощный

как всхлип,

Как капелька росы,

как вздох ребёнка…

Потом всё больше, больше,

всё темней,

Теряющий цвета и очертанья…

И в камень превращающийся вдруг:

огромный,

безобразный

и нелепый…

Со скоростью растущий на глазах

и занимающий собою всё пространство,

И давящий безжалостно цветы

с тяжелым хрустом…

 

Хлопья темноты,

Наматывая с лязганьем на треки,

шли клином танки.

Чёрные кресты

зияли бельмами в колеблющемся свете

октябрьского утра…

Горизонт

был полон ими —

с края и до края,

Как будто нечисть древняя,

живая,

под заунывный колокола звон,

Оскалив рты

пластом ползла к воротам…

То саранчою чёрною пехота

На цитадель

текла со всех сторон.

 

… Вот ближе.

Ближе.

Ближе.

Вот в прицел

оптический

уж различимы лица;

На сером фоне чёрные петлицы

На гауптмане рыжем из СС,

И карабинов сталь — наперевес —

штыками в землю.

Вражьими штыками…

Как на плакате, где всем телом к маме

Малыш прижался русый

Лет пяти…

 

«Огонь — лишь по команде!»

По цепи

от уха к уху пронеслось летуче.

И вот, вчера сжимающие ручку

Мальчишек пальцы

в ненависти жгучей,

Легли на вороненые курки…

. . .

 

* * *

Я знаю: не забудет никогда

тот, кто хоть раз бросался в штыковую,

Под самым сердцем льдинку роковую,

щемящую предчувствием конца,

Всего лишь за мгновение до горна.

И пальцы страха липкие на горле…

Но только на мгновение.

Потом

тот страх сменяет ненависть;

Как будто

смрадную ночь воинственное утро

пронзает насквозь солнечным лучом.

И рядом друга верное плечо,

А впереди, в шеломе и с мечом,

Идут с тобой твои отцы и деды.

И на губах солёный вкус победы

пороховой печатью запечён.

И треплет ветер стяга полотно.

И ты бежишь с другими заодно,

то ли рыча, а то ли хрипло воя,

В безумном упоеньи штыковою,

Коля,

разя,

круша по сторонам

Чужие руки,

головы

и плечи.

И лязг,

и хрип,

стоящие над сечей,

в гудение сплетаются одно…

И вот уж свету белому темно.

И словно пчёлы, потерявши улей,

отчаянно и тонко воют пули,

То тут, то там

над самой головой…

 

Благословен же будь ты, пули вой!

За то, что ныне

пулею чужой

ещё один короткий миг мне пишешь…

А где моя?

Её я не услышу.

Услышит верно

кто-нибудь другой.

 

* * *

Простая философия у боя:

ты оставайся только сам собою.

Ты самому себе не измени.

А остальное ничего не значит.

В бою нет смысла,

только лишь удача.

Мы все уходим так или иначе…

Лишь только Имя

память сохранит

Среди других имён

великой славной книги;

Тех, кто, отринув плотские вериги,

Броском застыл

в святом бессмертья миге,

Кто жизнь свою

за Родину отдал!

Сегодня ж здесь

в двух древних ипостасях,

Средь поля чистого

вновь с Правдой Ложь сошлася,

И не сдержала Ложь могучий натиск,

И дрогнул враг,

и в панике бежал

По полю снежному,

труся во все лопатки.

И бил в откат расчёт «сорокапятки»

Ему вослед —

как будто гвоздь вбивал

В проклятый гроб,

дубовый и тяжелый:

За дом родной,

за улицу,

за школу,

За девочку, с которою гулял

Ночами лунными

июньским тихим парком…

 

И было снегу как в июне жарко.

И он, садясь,

слезами застывал

у удивленной смерти на ресницах…

И чёрные слетались с неба птицы,

И их с земли

стон раненых пугал.

 

* * *

В пылу атаки лишь движеньем жив.

В пылу атаки даже оглянуться

нет времени;

Как яблочко на блюдце,

со всех сторон

открыт ты для стрелков.

 

Чуть зазевался

и… уже готов

подарок для команды лазаретной!

Но есть порою некие моменты —

безделица,

какой-нибудь пустяк —

Которые (особенно не парясь)

занозой цепкой заседают в память;

и их уже не вытянуть. Никак.

Вот так и мне порой являет сон

сквозь полувековую паутину,

ни дать ни взять — Ван Дейкову картину:

Румян как Феб, красив как Аполлон,

чернея кровью из открытой раны,

в руке сжимая длинный штык двугранный,

Убитый немец на спине лежал…

 

«Ales fur Deut land!» бегло прочитал

я на клинке его готических три слова:

«Всё для Германии!..»

Ан вышло по-иному.

Чужую землю сапогом топча,

нашёл он смерть от русского меча.

И вот теперь, как блудный пёс безродный,

лежал средь поля мёртвый и холодный,

и ворон чёрный гнул над ним крыла…

И далеко Германия была.

 

. . .

 

* * *

… Между явью и сном так нечётки границы.

В стылом мареве утреннем

чёрные птицы,

Закрывая крылами небес синеву,

То ли снились,

то ль виделись мне наяву.

Поле грезилось стылое в диком просторе.

Одинокой горой

посреди того поля

Пирамида белела из круглых камней.

И туман

рваным рубищем стлался по ней…

 

Я стоял, как пред комнатой тёмною дети…

Налетевший внезапно порывистый ветер

Разметал мои страхи

как призрачный дым;

Я приблизился, тою горою маним,

И отпрянул…

В усмешке мне зубы оскалив,

Чернотою глазниц опустевших взирали

из рядов — человеческие черепа…

 

К ним костями отмеченная тропа,

Не имея себе ни конца, ни начала

Средь корявых ракит

извиваясь, петляла.

И на всё это сверху,

как будто извне,

Падал хлопьями снег.

Крупный медленный снег…

 

Он струился с небес полноводной рекой.

И на сердце вдруг стало

светло и легко.

И размылись границы меж «я» и «не я»,

И слились с белизной горизонта края,

И тончайшей струной

невидимая нить

Моё прошлое с будущим соединить

На мгновенье смогла…

Звуков колокола

Исподволь,

словно пенный прибой нарастая,

Тишину

как песок из ушей вымывая,

Дробной жилкой ударили в чуткий висок.

Задрожали ресницы…

«Очнулся, браток?!»

 

Взгляд упёрся в бетонный сырой потолок.

Опустился чуть вниз,

по стене проскользивши,

И в соседнем углу я увидел его,

на соломе лежащего.

Говоривший —

конопатый парнишка артиллерист —

Посмотрел с хитрецой, закусив папиросу,

И рукою махнув мне (да ты, мол, ложись),

Предваряя незаданные вопросы,

Пояснил: «С батареи Алёшкина я.

Всех вчистую, тварюки!

Лишь я вот… случайно.

Ты без памяти был со вчерашнего дня;

Всё-то бредил…

воронами да черепами.

Вона что за петрушка контузия, брат!

Да бывало похуже;

не парься — срастётся.

Первым делом — была голова бы цела,

А надеть на неё…

завсегда что найдётся!»

 

… Склонившись, прикурил от фитиля:

«Меня вот тоже малость зацепило…»

И ногу показал.

Верней, что было

ногой когда-то…

«По колено, бля!

Да ничего, станцуем на могилах

ещё у гадов этих!

Не робей;

Нам бы денёк да ночку продержаться.

Придёт подмога…

Как зовут-то, братка?

Меня Егором кличут…»

«Алексей»

«Так что, Алёша? Стало делать неча:

коль будем живы — значит не помрём!»

«Так тихо отчего?»

«Известно, вечер.

Культурный немец — отстрелялся днём!»

«Так значит держимся?»

«Стараемся покуда.

Как в горле кость фашисту этот дот.

Лютует, гад. Прет на рожон, иуда!

Да выдохся…

Запал уже не тот».

 

Я на локте привстал: «А что ребята?

Живых-то много?»

В банке с под галет

Окурок затушил Егор: «Ты — пятый».

«А что другие?»

«С ними связи нет».

 

* * *

… Он приумолк на миг, следя за тенью

От пламени

на плоскости стенной:

«Мы вот уж сутки, Лёша, в окруженье.

Скажи спасибо, что хоть сам живой!

Ты есть-то хочешь? Чай, поди, голодный? —

Вдруг встрепенулся. —

Ну-к, сюда иди!

Вон сухари. А на столе — тушёнка.

Трофейная!»

«Попить бы».

«… Нацеди

из котелка того, что возле бочки.

Жратва-то есть, а вот с водой… беда.

Там потолок, он

бомбой разворочен;

В дыру сочится талая вода…

Так и живём, братуха;

на вот кружку.

Да ты смотри, смотри не упади!

Придут ребята — выведут наружу;

Тебе б дохнуть,

упарился, поди!»

«Да ничего. Пройдёт…»

Я отмахнулся,

над котелком полупустым склонясь.

Кружилась голова слегка. И кружка

Противной дрожью мелкою тряслась

в руке протянутой…

Была мне неподвластна

И непослушна слабая рука.

И я — разлить боясь — ту воду часто,

Как будто зверь

лакал из котелка,

Губами с упоеньем ощущая

прохладу алюминиевой дуги…

 

. . .

 

* * *

… Он взглянул на часы:

На часах стрелки липли к двенадцати.

И слипались глаза

в долгожданном и сытом тепле.

Но ушли они в ночь:

Офицер с фронтовой биографией

И курсант-первогодка,

хромающий на костыле.

И скребло по сердцам нам

Сомнение лапою льдистою,

И, потупив глаза,

посреди восковой тишины

Мы сидели вдвоём,

На один с невесёлыми мыслями,

В первый раз прикоснувшись

к облезлой изнанке войны.

И боролись в груди

Два желанья противоречивые:

Захлебнуться словами

иль глухо и долго молчать,

И грызла червоточина

Юные души пытливые

Только «белое» с «чёрным»

умеющие различать…

Победило второе.

Сбежав вглубь себя от признания,

Мятой пачкою скомкав

пустой разговор ни о чём,

Разбрелись по углам мы,

Храня гробовое молчание,

Опалив, разминувшись,

друг другу дыханьем плечо.

И лежал я бревном,

Заломив себе руки за голову,

Вперив взгляд отрешенный

в неясную тень на стене.

И всё чудилось мне,

Будто плачет невидимый колокол

По Руси горемычной

и где-то чуть слышно — по мне…

 

* * *

Сколько лет,

Сколько зим с той поры утекло

Половодья ручьём

В безвозвратную гулкую Лету,

Чтоб полвека спустя

Возродиться и выпасть дождём

На пустыню листа

Под пером правдолюба-поэта!

 

Время судит живых.

А ушедших — лишь Богу судить.

И во веки веков

Неподвластен суду не судящий.

Но уроки истории

Нужно на зуб заучить,

Чтобы годы спустя

Снова не повторить в настоящем!